Mathom House

[с.65]

Однажды в прошлой жизни на районной партконференции зачитывали нам биографические данные на очередного функционера. Данные как данные. Родился... Учился... Начинал трудовую деятельность...

Назначен... "И пошел!" – раздался вдруг из массовки комментарий, созвучный мыслям всех собравшихся. Предсказуемый мир с регламентированным будущим не мог, конечно, обойтись без нормативной личной истории. А вот то, что и тьюторское сообщество ощутило потребность в биографических нормативах, поучительных житийных примерах, мифологических образцах, говорит о вхождении тьюторства в полосу идеологической регламентации. Похоже, тьюторство стремится достичь своего уровня некомпетентности. Эх, хоругвь нам в руки.

Люди, прошедшие через тьюторское воздействие,- это люди особенные (откуда и аналогия с номенклатурой, и возникающая линия эксгумации культурных форм, характерных для воспитания номенклатуры). Разумеется, позиция тьютора в любой культуре возникает во множестве вариантов, она объективно необходима (по этому поводу весьма плодотворным было бы обращение к теории интеллигенции А.Грамши и к вариациям М.Мамардашвили на темы Грамши). От многообразия вариантов рябит в глазах, но раз уж в нашей стране наиболее развитой оказалась партийно – комсомольско – пионерская версия натаскивания актива, то и набор допустимых форм черпается отсюда. "Главное, ребята, сердцем не стареть". Это нормально и приемлемо. Ненормально и неприемлемо 40 лет по пустыне ходить.

Теперь о захватывающей тьюторской истории, коей мне выпало быть свидетелем и коей я тем более дорожу в своих воспоминаниях, что она как раз из разряда "ненормальных" и "неприемлемых". Речь пойдет не о восхождении кого-либо [с.66] из лицеистов по индивидуальной траектории, – пусть они спокойно совершают свои восхождения, не опасаясь попасть в мифологию. Речь пойдет о восхождении самого лицея. Сразу скажу, однако, что экстерьер и другие вопросы презентации будут оставлены в стороне, хотя в мифологическом аспекте они, наверное, более важны, чем интерьер.

Несколько лет тому назад я вел в порядке отдушины, на досуге, театральную студию в одном из культурно-туристических заведений Ижевска. Как-то так получилось, что добрую половину студии составили студенты филфака, вышедшие из стен Гуманитарного лицея.

Они приняли игру на грани юмора и лирики и в своем неагрессивном спокойном достоинстве вносили в любое сценическое хулиганство чувство меры. Что еще бросалось в глаза в этих ребятах?

Неспособность на подлость. А с другой стороны – какой-то сплав отзывчивости и безразличия, бесстрашия и откровенной слабости. Они-то и перетащили меня со всеми потрохами в Гуманитарный лицей. Особых восторгов по поводу лицея они не проявляли, но настолько своеобразно и противоречиво они отличались от окружающей среды, что стало мне любопытно, а поскольку мне давно уже стало крайне нелюбопытно на прежнем месте, то многочисленные "не ходи!" (в том числе и со стороны этих ребят) никакого действия не возымели. Тем более что я сталкивался с фактами ненависти к лицею со стороны ряда лиц, профессионально культивирующих ненависть, а это, пожалуй, лучший показатель. Короче, я пошел в "чужой монастырь" и стал внимательно изучать его "устав", стараясь соответствовать уставным требованиям.

Опасения по поводу возможного несоответствия улетучились не сразу, а все же быстрее, чем я предполагал. Лицей был в очевидном кризисе, раздрае, но, как объяснили мудрые старые педагоги, это – перманентное состояние, так что я со своим собственным кризисом и раздраем погоду не очень-то и портил. Первоначальные лицейские стандарты нестандартности (а я уже видел лицей в первый год его существования) благополучно выработали свой ресурс, и тупик был виден невооруженным глазом. Впрочем, глаз мой был вооружен, ибо чувство юмора все-таки с годами не улетучилось, и, слушая теоретические построения директора, я в душе своей не полностью отождествлял его образ с Иваном Сусаниным и оставлял место и для образа Ноя с его ковчегом, и для образа Моисея, ходящего взад-вперед по пустыне. Сам директор подсовывал иной образ – образ Нерона, но это было уж очень несерьезно, в духе уже знакомой мне лицейской бравады.

В этом раздрайном лицее все-таки жизни было больше, чем во всем остальном Ижевске. И тем не менее первоначальный мой диагноз был таков: и сила, и беда лицея в огромности личных творческих ресурсов собранных здесь педагогов; они своими сверхусилиями поддерживают жизнеспособность довольно-таки однообразного стиля работы.

Нарочитая серьезность, выдержанная в жизнеутверждающей манере.

Самосовершенствование лицеистов в виде отвлеченных разговоров о самосовершенствовании. Избыточная чувственность как необходимое украшение [с.67] методологизированного, плоского, черно-белого мира. Как итог – эффект эмоциональной усталости лицеистов, лежащих вповалку на диванах, что я, бывало, определял на педсоветах как "эффект выжженной земли". Диагноз этот я до сих пор считаю точным, но было и нечто иное, в глубине.

Самое любопытное: лицейская ситуация наполнена развитием. Мне как историку было жутко интересно: на моих глазах происходил как бы переход от структур раннего феодализма в стиле ирландской церкви к структурам раннего абсолютизма в стиле Елизаветы Тюдор. Я со своими разлюбезными Беньяном, Твеном и Кукумбером оказался неминуемо в хроническом диссонансе с официальной идеологией лицея, в несогласии с признанными концепциями развивающего обучения и т.д., оказался в роли консервативного элемента, сующего деревянный башмак в зубчатое колесо педагогического и социального прогресса. И – о чудо! – здесь не только можно быть другим, здесь это почему-то умеренно приветствовалось и применялось к делу! И не только мои взбрыки, и не только взбрыки других взрослых, но и детей, плюс ко всему еще и взбрыки визит-профессоров, отечественных и зарубежных. Привыкший к атмосфере интеллигентской и тусовочной нетерпимости, я ощущал даже некоторый дискомфорт в этой лицейской атмосфере терпеливости (а каково было девятиклассникам, пришедшим из разных школ; а каково людям, у которых что-то там не сложилось с юмором).

Какая же все-таки чудодейственная штука – свобода плюс некоторый дискомфорт! Дискомфорт прежде всего от свободы, от запрета на убийство чужой мысли, от запрета на нетерпимость, на чувство интеллектуального и нравственного превосходства. Конечно же, в любой конкретной ситуации свобода – это утопия, чудо, нечто немыслимое. И тем не менее свидетельствую, что ситуация в любом деле, даже мельчайшем и очевидно бессмысленном, раскручивалась в классическом ключе, ведущем к свободе: а) это так! б) так ли это? в) это не так! г) давайте разберемся без скандала (что не всегда, увы, возможно). Так происходило и с введением тьюторской программы: в качестве отправной точки – примитивная "совковая" схема, но затем, по ходу раскрутки, "здесь и сейчас" рождается то, что может работать. Пока же система работы не сложилась, работает тактичность и интуиция тьюторов, а Моисей, нарядившись Иваном Сусаниным, водит всех врассыпную по методологической пустыне, мужественно снося чертыхания верблюдов.

Что же, в сущности, сотворено с Гуманитарным лицеем? Разберемся, что называется, без скандала. Абсолютная власть над восторженными детскими душами – камень преткновения педагогического процесса. Все мы вышли из страны советов, из мира советов – добрых, душевных, настойчивых советов. И наши педагогические средства, даже самые инновационные и развивающие, оттуда. И неудивительно, что свобода, объявленная в качестве исходной идеологической установки Гуманитарного лицея, обернулась поначалу жесткой несвободой: ведь в лицее собрались весьма сильные по меркам советской школы педагоги, обладающие даром убедительности и волевым напором. К тому же вот эти-то суперпедагоги были поставлены перед необходимостью конкуренции друг с другом ("парк Юрского периода", немало позабавивший детей, но в некоторых случаях [с.68] вошедший в разрушительный унисон с возрастными особенностями). И все-таки выдерживаемая установка на свободу (а мне довелось видеть острые кризисы этой установки, когда практически лишь Иван Сусанин активно отстаивал ее) не позволяла превратиться средствам в цель. В итоге лицей (взрослые и дети) совершал и совершает восхождение как бы сам (по внутреннему содержанию сам).

Кстати, те ребята, которые заманили меня в Гуманитарный лицей, развиваются самостоятельно, трудно, счастливо, непредсказуемо. Можно смело предположить, что этот задел они получили в дискомфортно-свободной атмосфере лицея.

Тьютор заведомо не прав. Но он прицельно не прав.

За тьюторство!